Добрался до “Consider this”, сборника писательских советов от Чака Паланика. Вот несколько языковых паланиковых приёмчиков и на десерт — комично-символичная байка про Стивена Кинга.
Напряжение: используйте необычные союзы и связки
Вспомните, как рассказывает историю взбудораженный ребенок. Предложения хлещут из него сплошным потоком, почти без пауз. Вот это скорость! Получается очень похоже на музыку, на песню.
Этот энтузиазм можно сымитировать, используя необычные связки между набегающими друг на друга предложениями. Да, начинать все предложения с союза «и» – допустимый прием, я сам так делаю в «Истории одной любви». Но есть бесчисленное множество псевдосоюзов, которые так и ждут, когда вы их изобретете.
В рассказе «Правда жизни» я использую короткие фразы из двух слов: «даже если», «даже тогда», «пускай даже», имитируя звучание драм-машины в музыке «новой волны» 80-х. Если точнее – песню «Heartbreak Beat» группы «Psychodelic Furs». Бесконечные простые предложения в составе сложного громоздятся друг на друга, но все эти «даже тогда» поддерживают заданный ритм.
То же самое в рассказе «Весь отец», где я постоянно прерываю длинные предложения словом «отец», превращая его в звукоподражание, эдакое «бах!» или «чпок!». Оно отбивает ритм и, по мере приближения к финалу, звучит все чаще и настойчивей, имитируя усиление динамики в музыке и заодно (надеюсь) крик ребенка, который вновь и вновь зовет папу.
Любая история – это эксперимент.
В рассказе «Посмотрим, что будет» я наращиваю темп и напряжение, нанизывая простые предложения в составе одного очень длинного и сложного при помощи слов «а затем», «после чего», «и тут». Читать такое утомительно, поэтому я перемежаю эти свирепые стремительные пассажи сценами поспокойней, написанными в более традиционном ключе.
В рассказе «Лошара» я хотел сделать упор на предложениях, в которых заложено противоречие. Например: «Книжка на вид красная, хотя она голубая». Или: «Салли тянется за палкой, только это дохлая змея». Постоянно используя слова вроде «только», «хотя», я создаю ощущение ритма и одновременно абсурда: утверждаю что-то и тут же противоречу сам себе.
Своего ученика я призвал бы резать повествование, как режиссер режет пленку. С этой целью можно использовать повторяющийся припев: «Первое правило Бойцовского клуба – никому не рассказывать о Бойцовском клубе…» или «Прости меня, мама. Прости меня, Господи». Таким образом мы подсказываем читателю, что сейчас будет переход к другой части повествования.
Или же организуйте сплошной поток событий, наращивая темп с помощью повторяющихся союзов и связок.
Своему ученику я посоветовал бы послушать речь детей. Или того, кто боится, что его перебьют, и выработал какие-то свои приемчики для привлечения внимания слушателя. Да, от самих историй недолго и заскучать, зато в вашей копилке появится немало приемов для того, чтобы повествование лилось непрерывной рекой, причем выглядеть это будет естественно.
Этот энтузиазм можно сымитировать, используя необычные связки между набегающими друг на друга предложениями. Да, начинать все предложения с союза «и» – допустимый прием, я сам так делаю в «Истории одной любви». Но есть бесчисленное множество псевдосоюзов, которые так и ждут, когда вы их изобретете.
В рассказе «Правда жизни» я использую короткие фразы из двух слов: «даже если», «даже тогда», «пускай даже», имитируя звучание драм-машины в музыке «новой волны» 80-х. Если точнее – песню «Heartbreak Beat» группы «Psychodelic Furs». Бесконечные простые предложения в составе сложного громоздятся друг на друга, но все эти «даже тогда» поддерживают заданный ритм.
То же самое в рассказе «Весь отец», где я постоянно прерываю длинные предложения словом «отец», превращая его в звукоподражание, эдакое «бах!» или «чпок!». Оно отбивает ритм и, по мере приближения к финалу, звучит все чаще и настойчивей, имитируя усиление динамики в музыке и заодно (надеюсь) крик ребенка, который вновь и вновь зовет папу.
Любая история – это эксперимент.
В рассказе «Посмотрим, что будет» я наращиваю темп и напряжение, нанизывая простые предложения в составе одного очень длинного и сложного при помощи слов «а затем», «после чего», «и тут». Читать такое утомительно, поэтому я перемежаю эти свирепые стремительные пассажи сценами поспокойней, написанными в более традиционном ключе.
В рассказе «Лошара» я хотел сделать упор на предложениях, в которых заложено противоречие. Например: «Книжка на вид красная, хотя она голубая». Или: «Салли тянется за палкой, только это дохлая змея». Постоянно используя слова вроде «только», «хотя», я создаю ощущение ритма и одновременно абсурда: утверждаю что-то и тут же противоречу сам себе.
Своего ученика я призвал бы резать повествование, как режиссер режет пленку. С этой целью можно использовать повторяющийся припев: «Первое правило Бойцовского клуба – никому не рассказывать о Бойцовском клубе…» или «Прости меня, мама. Прости меня, Господи». Таким образом мы подсказываем читателю, что сейчас будет переход к другой части повествования.
Или же организуйте сплошной поток событий, наращивая темп с помощью повторяющихся союзов и связок.
Своему ученику я посоветовал бы послушать речь детей. Или того, кто боится, что его перебьют, и выработал какие-то свои приемчики для привлечения внимания слушателя. Да, от самих историй недолго и заскучать, зато в вашей копилке появится немало приемов для того, чтобы повествование лилось непрерывной рекой, причем выглядеть это будет естественно.
Напряжение: избегаем глаголов «быть», «иметь» и «являться»
В другой статье из журнала «Сайентифик американ», которую прислал мне читатель, рассказывается об исследовании, посвященном реакции людей на различные виды глаголов.
Когда мы видим активный, динамичный глагол вроде «шагнул», «пнул» или «схватил», он активирует ту часть нашего мозга, которая отвечает за указанное действие. Мозг реагирует так, словно вы действительно плывете брасом или чихаете.
А формы глаголов вроде «быть» и «иметь» не вызывают в нашем мозгу никакой ответной реакции. То же самое касается абстрактных глаголов вроде «верить», «любить» или «помнить». Когда мы их видим, когнитивного отзеркаливания не происходит.
Поэтому текст: «В дверях была Арлин. У нее были длинные каштановые волосы, а лицо имело изумленное выражение» вызовет куда меньший отклик, нежели: «В открытую нараспашку дверь вошла Арлин. Одной рукой в перчатке она откинула упавшие на глаза длинные каштановые волосы; подведенные карандашом брови изумленно взлетели вверх…»
Итак, избегайте всевозможных «быть, «иметь» и «являться» во всех формах. Абстрактных глаголов тоже: лучше пишите так, чтобы ваши читатели сами вспоминали, верили и любили. Не диктуйте им, какие эмоции испытывать. Ваша задача – выписать сцену так, чтобы читатель испытал нужное вам чувство
Когда мы видим активный, динамичный глагол вроде «шагнул», «пнул» или «схватил», он активирует ту часть нашего мозга, которая отвечает за указанное действие. Мозг реагирует так, словно вы действительно плывете брасом или чихаете.
А формы глаголов вроде «быть» и «иметь» не вызывают в нашем мозгу никакой ответной реакции. То же самое касается абстрактных глаголов вроде «верить», «любить» или «помнить». Когда мы их видим, когнитивного отзеркаливания не происходит.
Поэтому текст: «В дверях была Арлин. У нее были длинные каштановые волосы, а лицо имело изумленное выражение» вызовет куда меньший отклик, нежели: «В открытую нараспашку дверь вошла Арлин. Одной рукой в перчатке она откинула упавшие на глаза длинные каштановые волосы; подведенные карандашом брови изумленно взлетели вверх…»
Итак, избегайте всевозможных «быть, «иметь» и «являться» во всех формах. Абстрактных глаголов тоже: лучше пишите так, чтобы ваши читатели сами вспоминали, верили и любили. Не диктуйте им, какие эмоции испытывать. Ваша задача – выписать сцену так, чтобы читатель испытал нужное вам чувство
Напряжение: создаём саспенс с помощью отрицания
Есть такой старомодный литературный термин: когда вы затрагиваете некую тему, но отказываетесь ее развивать или тут же опровергаете собственные слова. Это называется occupatio (также: паралепсис, апофазия). Например: «Первое правило Бойцовского клуба – никому не рассказывать о Бойцовском клубе».
Сюда же подойдет и такое утверждение: «Ты ведь знаешь, что я никогда тебя не убью, верно?» Или: «Он приказал себе не бить ее».
Всякий раз, когда вы отрицаете вероятность чего-то, вы тем самым создаете эту вероятность. Такие высказывания на самом деле служат угрозой, которую якобы отрицают. Например:
«Этот корабль не может утонуть».
«В консервированном лососе не может быть паразитов».
«Прошу, даже не заикайся про убийство Дэниела. Мы не должны это обсуждать».
Всякий раз, когда хотите в произведении намекнуть на существование некоей угрозы, заверьте читателя, что ее нет. Поклянитесь, что это ужасное, немыслимое событие никогда не произойдет. Категорично заявите, что это невозможно. Вы вроде как гарантируете читателю безопасность, но на самом деле это отличный способ намекнуть: хаос и катастрофа неотвратимы.
Сюда же подойдет и такое утверждение: «Ты ведь знаешь, что я никогда тебя не убью, верно?» Или: «Он приказал себе не бить ее».
Всякий раз, когда вы отрицаете вероятность чего-то, вы тем самым создаете эту вероятность. Такие высказывания на самом деле служат угрозой, которую якобы отрицают. Например:
«Этот корабль не может утонуть».
«В консервированном лососе не может быть паразитов».
«Прошу, даже не заикайся про убийство Дэниела. Мы не должны это обсуждать».
Всякий раз, когда хотите в произведении намекнуть на существование некоей угрозы, заверьте читателя, что ее нет. Поклянитесь, что это ужасное, немыслимое событие никогда не произойдет. Категорично заявите, что это невозможно. Вы вроде как гарантируете читателю безопасность, но на самом деле это отличный способ намекнуть: хаос и катастрофа неотвратимы.
Десерт
Чтобы провести встречу со Стивеном Кингом, Ким пришлось выполнить его стандартные условия: нанять телохранителей и подобрать площадку, которая вместит пять тысяч человек. Один зритель может принести на подпись не более трех книг. Автограф-сессия продлится восемь часов, и все это время кто-то должен стоять за спиной писателя и постоянно прикладывать лед к его плечу.
День встречи настал, и Ким все восемь часов держала лед у вышеупомянутого плеча. Площадка – «Таун-холл» – представляла собой бывшую церковь на вершине Кэпитол-хилла, откуда открывался сногсшибательный панорамный вид на Сиэтл. В зале был аншлаг. Пять тысяч преимущественно молодых людей готовы были хоть весь день дожидаться своих трех автографов.
Кинг сел и начал подписывать книги. Ким стояла и прикладывала лед к его окаянному плечу. Примерно на сотой книге (из пятнадцати тысяч) Кинг обернулся к ней и попросил: «Можно попросить у вас бинт?»
Он показал ей свои пальцы: за годы подписывания книг кожа вдоль большого и указательного превратилась в толстую сухую мозоль. Такие мозоли – аналог боксерского «вареника», изувеченного уха. Твердые, как шкура стегозавра, они имеют свойство трескаться.
— Я заляпал товар кровью, – посетовал Кинг и показал свежий кровавый отпечаток на титульной странице книжки.
Впрочем, юный хозяин книги ничуть не огорчился, что его собственность теперь испачкана кровью великого короля ужасов.
Ким хотела пойти за пластырями, но было поздно. Следующий человек в очереди услышал эту беседу и закричал:
— Так нечестно! Раз мистер Кинг оставил кровавый след на его книжках, пусть и на моих оставит!
Эти слова услышали все собравшиеся. Возмущенные вопли наполнили гулкий зал: пять тысяч любителей ужасов хотели крови. Своды церкви огласило разъяренное эхо, сквозь которое Ким едва расслышала просьбу Кинга:
— Выручите?
Все еще прижимая лед к его плечу, она ответила:
— Это ведь ваши читатели. Как скажете, так я и сделаю.
Кинг стал подписывать книги дальше. Истекать кровью и подписывать. Ким осталась рядом; когда народ увидел, что бинт так и не принесли, возмущение толпы понемногу сошло на нет. Пять тысяч человек. По три книги на брата. Итого пятнадцать тысяч книг на подпись. Ким сказала, что это заняло восемь часов, но Кинг умудрился подписать ручкой и кровью все до единой.
К концу мероприятия он так ослаб, что телохранителям пришлось под руки вести его к машине. Однако и на этом катастрофа не закончилась.
«Линкольн таун кар» Кинга отъехал от церкви и двинулся в сторону отеля, но несколько человек, которых не пустили на мероприятие из-за нехватки мест, прыгнули в свою машину и начали преследовать писателя. Представьте себе, в итоге эти книголюбы разбили тачку Кинга – все ради встречи с любимым автором
День встречи настал, и Ким все восемь часов держала лед у вышеупомянутого плеча. Площадка – «Таун-холл» – представляла собой бывшую церковь на вершине Кэпитол-хилла, откуда открывался сногсшибательный панорамный вид на Сиэтл. В зале был аншлаг. Пять тысяч преимущественно молодых людей готовы были хоть весь день дожидаться своих трех автографов.
Кинг сел и начал подписывать книги. Ким стояла и прикладывала лед к его окаянному плечу. Примерно на сотой книге (из пятнадцати тысяч) Кинг обернулся к ней и попросил: «Можно попросить у вас бинт?»
Он показал ей свои пальцы: за годы подписывания книг кожа вдоль большого и указательного превратилась в толстую сухую мозоль. Такие мозоли – аналог боксерского «вареника», изувеченного уха. Твердые, как шкура стегозавра, они имеют свойство трескаться.
— Я заляпал товар кровью, – посетовал Кинг и показал свежий кровавый отпечаток на титульной странице книжки.
Впрочем, юный хозяин книги ничуть не огорчился, что его собственность теперь испачкана кровью великого короля ужасов.
Ким хотела пойти за пластырями, но было поздно. Следующий человек в очереди услышал эту беседу и закричал:
— Так нечестно! Раз мистер Кинг оставил кровавый след на его книжках, пусть и на моих оставит!
Эти слова услышали все собравшиеся. Возмущенные вопли наполнили гулкий зал: пять тысяч любителей ужасов хотели крови. Своды церкви огласило разъяренное эхо, сквозь которое Ким едва расслышала просьбу Кинга:
— Выручите?
Все еще прижимая лед к его плечу, она ответила:
— Это ведь ваши читатели. Как скажете, так я и сделаю.
Кинг стал подписывать книги дальше. Истекать кровью и подписывать. Ким осталась рядом; когда народ увидел, что бинт так и не принесли, возмущение толпы понемногу сошло на нет. Пять тысяч человек. По три книги на брата. Итого пятнадцать тысяч книг на подпись. Ким сказала, что это заняло восемь часов, но Кинг умудрился подписать ручкой и кровью все до единой.
К концу мероприятия он так ослаб, что телохранителям пришлось под руки вести его к машине. Однако и на этом катастрофа не закончилась.
«Линкольн таун кар» Кинга отъехал от церкви и двинулся в сторону отеля, но несколько человек, которых не пустили на мероприятие из-за нехватки мест, прыгнули в свою машину и начали преследовать писателя. Представьте себе, в итоге эти книголюбы разбили тачку Кинга – все ради встречи с любимым автором