Что читаем дальше?

Объясняет ли математика наш мир во всей его полноте? Про это можно спорить, но математика точно порывается украсть рассудок у тех, кто ею слишком увлекается — гениев-математиков. Гротендик, Матидзуки, Гейзенберг, Шрёдингер, де Бройль и другие — герои Лабатута, которые бьются над нерешаемыми задачами, бьются друг с другом, уезжают на войну, жертвуют, любят, страдают, делают множество диковатых вещей. Лабатут (вроде бы) не такой чудак, как его герои, но книга вышла — странная (эти странности хочется обсудить отдельно). Начавшись как бодрый нон-фикшн, она постепенно пропитывается вымыслом, превращается в полу-фикшн, две-трети-фикшн, теряет рациональность, ну или обретает какую-то другую рациональность более высокого порядка. Стартовав с теорий и изобретений, она не стесняется показывать сомнительные стороны гениев — потому что красота и ужас связаны и неплохо бы понять, как именно. Ну, если мы хотим понимать мир. Философская, внешаблонная (и не длинная!), "a gripping meditation on knowledge and hubris” (NYT, их годовой топ-10 книг), шорт-лист Букера-2021.

Не очень известная, не очень длинная, но, возможно, лучшая в мире книга про проживание беспомощности. Про встречу со своей уязвимостью. Про то, что самый тёмный час — перед рассветом. Про саморазрушение и самособирание (почему нет такого слова?) заново. Норвежец Харстад написал историю про принадлежащие Дании Фарерские острова. Получился неспешный рассказ про людей, про китов, про американских космонавтов и, как ни странно, про войну, которая где-то неизбежно идет прямо сейчас и которая никогда не заканчивается, если ты однажды там был. Если после этой книги вам немедленно не захочется на Фареры, не знаю, что вы за люди.

Анна: Книга, которая навсегда изменила представление о научной фантастике как о «низком жанре» и литературе для фриков-любителей. Роман о космосе, ставший одним из главных высказываний о человеке и о том, что «человеку нужен человек». Проза, вместившая в себя все знаковые литературные тренды и философские искания ХХ столетия — экзистенциализм и психоанализ, научно-технический прогресс и кризис гуманизма. История любви и потери Шекспировского масштаба и лучшая из возможных иллюстрация Хайдеггеровского ужаса. Сюжет, вдохновивший Тарковского и зазвучавший с новой — почти провидческой — остротой в эпоху Искусственного Интеллекта. И просто очень интересная книжка.

Анна: роман Уильямс — это вполне дословно книга о словах. В центре сюжета тут гигантская работа по созданию первого словаря английского языка, в ней, так или иначе, задействованы все ключевые персонажи. Слова здесь сквозная метафора, универсальная призма, через которую автор смотрит на мир. «Потерянные слова» — это книга о безъязыкости и о поиске собственного языка, история обретения права голоса — во всех смыслах. Из Послесловия можно узнать, что Уильямс задумала книгу, когда изучала список составителей первой редакции Оксфордского словаря и… не обнаружила там ни одного женского имени! В этом смысле «Потерянные слова» еще и книга о потерянных именах, о женщинах, чей труд был не замечен и обесценен, а вклад присвоен. При всей серьезности проблематики у Уильямс получилась нескучная и неплоская книга. Здесь есть история во всех смыслах — и та, которая попадает в учебники, и та, которая заставляет нас сидеть с книжкой до утра, потому что интересно, чем все закончится.

Анна: Если коротко, это блестящий роман, ровно такой, каким представляешь себе хороший современный роман: жизнь и смерть, любовь и боль на фоне мира, стремительного летящего в тартарары и утягивающего тебя за собой. Хосейни — американец с афганскими корнями и пишет про то, что хорошо знает — про Афганистан. Ровно поэтому я так долго избегала его прозу. Про Афганистан мы все хоть что-то да знаем, и все, что знаем, не обещает ничего хорошего. На поверку так и оказывается: то, о чем рассказывает Хосейни — дистиллированная жуть. И все-таки ему удается показать, что в этой жути есть жизнь. И эта жизнь стоит того, чтобы ее жить и за нее держаться. «Тысяча сияющих солнц» — это очень человечная и в хорошем смысле гуманистическая история, которая помогает чуть больше узнать и чуть лучше понять не только далекий и пугающий Афганистан, но и себя.

Анна: Это самая эскапистская книга, которая попадала мне в руки за много лет. Идеальный способ, чтобы сбежать из оглушающей реальности в камерный мир, бесконечно далекий от новостной повестки. Книга об ускользающей красоте и о поисках утраченного — времени, счастья, себя. История, ностальгическая, как забытая мелодия для флейты (роман вышел в 1999-м году и описывает мир, в котором еще нет интернета, смартфонов, тиктока и даже электронной почты), и томительная, как отдаленный звук лопнувшей струны. Сразу после публикации романа критики (не литературные, а музыкальные!) в один голос сказали, что это, вероятно, самое достоверное описание жизни классических музыкантов в европейской литературе. Если вы, как и я, знакомы с этой жизнью в лучшем случае поверхностно, «Лишь одна музыка» — прекрасный способ заглянуть в закулисье скрипичного квартета и расширить если не знания, то лексику в области сольфеджио и музыкальной грамоты. Если позволяет английский, очень советую читать в оригинале (Vikram Seth, An Equal Music) — язык в книге пронзительно мелодичный, хотя и сложный.

Тимур: Моя вторая попытка устроить метаобсуждение «как мы читаем» («Портативную магию» выбирали голосованием, но в итоге мы её не обсудили) — хотя хорошая ли это идея, никто не знает. Жизнь Мангеля — ответ на «что бывает, если всю жизнь связать с книгами», от работы ассистентом Борхеса до работы директором нацбиблотеки Аргентины. Автор, издатель, злостный библиофил (больше 40000 книг в личной коллекции), as Eco-friendly as it gets. И книга у него получилась более личная (и лучше написанная), чем «Портативная магия». Не просто сборник исторических анекдотов («роль писца в месопотамском обществе огромна»), но и воспоминания о всевозможных деталях своей читательской жизни. Отдельные страницы — об особенностях чтения в постели, отдельные главы о краже книг, переводчиках или молчаливом (про себя) чтении — которое, оказывается, очень долго было диковинкой. «Говорят, что нам, сегодняшним читателям, грозит вымирание, и потому мы должны наконец узнать, что же такое чтение». Про вымирание я не уверен (может быть и да), но осознать, насколько длинную и пёструю традицию мы продолжаем каждый раз, когда берёмся за книгу — кажется, стоит потраченного времени.

Анна: Это, вероятно, одна из самых титулованных книг современной русской прозы. Роман, написанный в Цюрихе, собрал все престижные премии в России, был переведен на 20+ языков и получил награды в Италии, Франции, Германии и, кажется, даже Китае. Главное в прозе Шишкина — «недосягаемый уровень работы с языком» (это цитата из Википедии). А если цитировать самого автора, то это книга «о преодолении смерти словом». «Венерин волос» — роман-коллаж, многоголосый и многоуровневый. Нарратив здесь собирается из множества личных историй, воспоминаний, документов, часто псевдореальных. Что здесь сиюминутная ложь, а что вневременная притча — решать нам с вами.

Тоника: Сборник из 8 рассказов в жанре магического реализма и фантастики. Реальность наша, но в ней скрыто странное, мурашкогонное как яркий сон. В каждом рассказе остается тайна даже после финала. Что это было? И что здесь происходит с людьми? Эти тексты говорят о любви и дружбе, о сложном выборе, о потере и принятии себя и других. Написано современно, читаешь и не только видишь, но и чувствуешь. Хочется обсудить )

Тимур: С одной стороны — занимательное фантастическое допущение в сюжете. С другой — депрессивные кндр-ы есть у нас дома™. Так что номинирую не без колебаний. Жизнь девушки в мире, который по кусочку забывает сам себя, история о пределах контроля и насилия, иногда о любви, постоянно — о памяти, её устройстве, её ценности. Азиаты, конечно, делают поэзию даже из антиутопий... ну или — особенно из антиутопий. Пусть разговоров про сердца, на мой вкус, многовато, и всё не без сюжетных дыр, но интригу и саспенс Огава наводить умеет.

Анна: Это книга, которая оставила очень много вопросов — во всех смыслах. Как в хорошем (Куанг затрагивает несчетное число тем для обсуждения, особенно, если вы имеете хоть какое-то отношение к взаимодействию с текстами и читателями), так и не в очень хорошем (кое-где я лично вижу ту самую творческую беспомощность, о которой, среди прочего, пишет Куанг). В Штатах «Йеллоуфейс» предсказуемо стал бестселлером и одним из самых обсуждаемых романов прошлого года — это на самом деле очень полемичная и даже провокационная книга, там есть, о чем поговорить. В России выход «Йеллоуфейс» неожиданно обернулся скандалом вокруг перевода, за который пришлось публично извиняться, отзывать и исправлять (если читаете в переводе, надо брать издание 2025-года с пометкой «Новая редакция».) Несмотря на то, что текст Куанг мне не кажется шедевром даже в оригинале, это книга, про которую хочется поговорить. Потому что, по-моему, еще никто не показывал так правдиво ни современный издательский бизнес, ни творческий процесс, ни читательский мир.

Тимур: Газданова много сравнивали с Набоковым, и это меня удивляет: слишком много у них различий. Но из тех, кто мог стать классиком, он, может быть, самый незаслуженно-неизвестный читательским массам. «Эвелина...» — его последний роман, и мне даже интереснее поговорить о его недостатках, чем о его достоинствах. В романе — дружба, любовные истории, поиски себя, много точных наблюдений про людей и оптимистичный vibe. Сможем немного передохнуть от тревожных экзистенциальных глубин, в которых на встречах плаваем :)

Тимур: «Экспериментальный философско-документальный роман», «романс» (это буквально с обложки), anyway, неординарная конструкция: личный биографический слой копания в семейной истории, погружения в чужие истории, эссе о природе прошлого, природе фотографии, короче — природе и мутациях памяти как таковой. Третий российский номинант международного Букера (после Улицкой и Сорокина), семь, что ли, тиражей, 28, что ли языков перевода Степанова полиморфна: исследователь, медиаменеджер, поэт. Язык поэта помножился тут на глубину размышления и получилась очень насыщенное... даже не высказывание, а целое облако смыслов, огромный рой наблюдений, воспоминаний и образов. «Я часто представляю себе, как за столетия подземной жизни информация смерзается в огромное коллективное тело, очень похожее на тело самой земли — уплотненное миллионами жизней, утративших былые значения, лежащих вповалку, без надежды на то, что кто-то опознает их и различит».

Анна: У Мадлен Миллер я читала «Песнь Ахилла», и она меня удивила. Оказалось, что можно не переосмыслять античный миф на новый лад, превращая его в экзистенциальную притчу, а просто пересказать близко к тексту. И этого достаточно, чтобы получилась современная проза — умная, лиричная и захватывающая, несмотря на знакомый с детства сюжет. В «Цирцее» Миллер делает то же самое — бережно пересказывает миф, с той разницей, что сюжет на этот раз чуть менее растиражирован. Цирцея — первая в античном пантеоне женщина-колдунья, волшебница, ведьма. Ее история — это история про открытие и принятие собственного могущества, про саморазрушение и самосозидание, унижение и обретение силы. История про то, что значит быть женщиной — во все времена.

Анна: Это книга, которую я не читала, но очень хочу и буду рада прочитать вместе с вами. У Водолазкина я читала «Авиатора», и это лучшее, что я читала на русском языке за долгое время. Говорят, что «Лавр» еще лучше. Пробежав глазами пару глав и почитав отзывы, предвижу, что «Лавр» — это «филологическая проза». Роман написан на русском, древнерусском, и «советском» языках, стилизован под житие и, по словам автора, являет собой «неисторическую прозу». Наблюдать за переизобретением жанра всегда интересно, еще интереснее посмотреть, за счет чего автору удалось избежать «картонной архаики, „древнерусской тоски“ и тяжеловесного резонёрства» (а, говорят, удалось). В России книга за 10 лет с момента издания собрала все доступные премии, в мире переведена на 30 языков.

Анна: «Море спокойствия» Эмили Сент-Джон Мандел называют «меланхоличной сказкой о путешествиях во времени, космосе и одиночестве». С виду в романе есть все атрибуты научной фантастики (от машины времени до жизни на Луне), но достаточно ли этого, чтобы воспринимать его как science fiction? Или это пример эволюции жанра? Или что-то совсем другое? (Тогда что именно?) У текста Мандел характерная «меланхоличная» интонация. Как (за счет чего?) автор ее добивается? Как интонация влияет (если влияет) на восприятие жанра? Стержень сюжета — путешествия во времени. Это книга про будущее? Или про прошлое? Как (какими средствами) автор работает со временем? Главным референсом к «Морю спокойствия» обычно называют «Облачный атлас». Митчелла. Насколько это корректно? Приходят ли на ум другие литературные ассоциации? Какие и почему?

Тоника: Каждая из историй “Земли случайных чисел” — очередное фантастическое допущение, очередной альтернативный мир (очень похожий на наш) и очередная полностью непредсказуемая развязка. Магия, двойничество, люде-копирование, перемотка жизней обратно — полный набор. Названия уже интригуют: - Сад для игры в волка - Ваша копия вам не верна - Охота на птиц в подводном городе - Внутри кита пустота - Тибетская книга полумертвых Как выразился Тимур, «фантазия у автора бешеная», Марианна же воскликнула: «Как такое вообще придумывают?!» Язык, стиль Замировской — то остро-точный, то причудливо-образный, та самая обманчивая «простота выражения», которую освоить — годы работы. Цитата из отзыва читателя: “Если вы любите загадочные необъяснимые истории, порой странно вплетающиеся в нашу материалистическую реальность и то ли сводящие с ума, то ли заставляющие подозревать, что вы уже немножко ку-ку, и всё вокруг — плод вашего воображения, то книга попадет вам в самое сердце”.

Тоника: В июне мы читаем роман “Клара и солнце” лаурета букеровской и нобелевской премий Кадзуо Исигуро. Клара - искусственный интеллект в форме андроида ИП (индивидальная подруга), она рассказывает нам свою историю, начиная с того, как ее покупают в магазине для девочки-подростка Джози. Смотреть на мир глазами андроида одновременно и странно, и очень интересно. Клара еще не опытна и суть увиденного не всегда ей понятна. Поэтому, следуя за ее мыслью, мы то и дело пытаемся разгадать, о чем она говорит, и иногда попадаем в такое же затруднение, как она. Этот мир будущего непрост - новая этика, новые ценности, новые социальные классы, новые проблемы. Хотя проблемы нам знакомы - одиночество, несправедливость, сомнение в своих решениях, потерянность. Клара наблюдательна и любопытна ко всему, что ее окружает, и при этом полностью сфокусирована на благополучии Джози. Ради нее она готова на очень и очень многое. В критической ситуации Клара полагается на помощь солнца, убежденная, что оно может помочь всем. Но поможет ли оно ей спаси свою подругу? Эта светлая, красивая история-притча поднимает много значимых тем. Мы читаем ее, чтобы поговорить об отношениях между искусственным интеллектом и человеком, о взрослении, о сопереживании и отчуждении, о вере в чудо, о цене прогресса. Мы также поговорим о том, как автор помогает нам увидеть реальность странным и неожиданным образом.

Тоника: Мой выбор модератора сложился на следующих посылках: 1. У книги интересная судьба - роман стал популярен во многих странах лет 50 спустя после своего первого издания, а при жизни автора большого интереса не вызвал. 2. Главный герой - профессор литературы американского университета. Захотелось почитать историю, где литература что-то значит в жизни людей. 3. В рецензиях писали, что это история, где главный герой не проживает никаких больших приключений, вызовов, глобальных побед или поражений, то есть история не «героическая», не масштабная, книга про «заурядность», но при этом она все равно дает читателю пишу для переживаний и ощущение цельной судьбы. Захотелось попробовать и такую историю.